Как прекратить превращение России в общество палачей и жертв, поощряющее пытки

Фигуранты громких уголовных дел часто заявляют о пытках во время следствия. Одним из ярких примеров стало дело «Сети» (организация запрещена в РФ), участники которого были обвинены в организации террористического сообщества, но их защитники и родственники неоднократно заявляли, что многие показания были даны под пытками. Руководитель адвокатского бюро «Магнат» Сергей Колосовский, который работал в угрозыске, считает, что к распространению пыток приводит в первую очередь снижение требований к предоставляемым следователями доказательствам.

«Пресловутое избиение в полиции — это самый мягкий вариант»

Обычно говорят о пытках в полиции, но, поверьте, полиция — самое безобидное звено государственной пыточной машины, в которую входят и Следственный комитет РФ, и ФСБ, и ГУФСИН, и прочие «погонные» системы.

Забегая вперед, скажу, что решить проблему пыток в России может президент или Госдума одним росчерком пера. Но сначала нужно определиться с понятиями.

Вот сейчас этого хватило бы — есть показания свидетеля, показания заказчика, показания исполнителя. Тогда — нет. Если бы мы не нашли тело, через трое суток всех отпустили бы и больше никто никогда ничего не доказал бы. И мы трое суток не спали, рыли землю в переносном, а потом и в прямом смысле, и облегченно вздохнули, что преступление раскрыто, только когда из-под земли извлекли полуистлевший труп бывшего квартирного вора. А сейчас всех троих, включая свидетеля, осудили бы и без трупа. Потому что есть признание — царица доказательств.

Другой случай — под Новый год от школы похищен девятилетний мальчик. Подозрение пало на бывшего водителя отца, который недавно уволился со скандалом и буквально накануне купил «Волгу» (в 1992 году по статусу эта машина приравнивалась к нынешнему «Мерседесу»), и его товарища. Водитель с товарищем признались, что украли ребенка из мести, затем его убили, а труп утопили в проруби. 

Сейчас никто не стал бы заморачиваться и дело отправили бы в суд. Есть признания. Есть мотив. А то, что труп не нашли, — так течением унесло, на озере Шарташ ведь очень сильное течение, особенно в декабре. И людей бы осудили. Тогда же мне не понравилось, что детали не сходятся, я еще раз, пока руководство искало водолазов, поговорил с водителем, и он рассказал, что деньги на машину украл совсем в другом месте. Я отменил вызов МЧС, или как они тогда там назывались. Как оказалось, правильно сделал. Труп мальчика был найден весной совсем в другом месте, а несколько лет спустя стало известно, что убийство совершил совсем другой человек по заказу любовницы отца, которая решила, что ребенок мешает ей увести мужчину из семьи.

Эти примеры можно продолжать, но смысл, я думаю, понятен. Если в 90-е показания были лишь неким источником доказательств, то сейчас следствие и суд воспринимают их как вполне самодостаточные доказательства. 

Поэтому и пытают людей, добиваясь любых показаний, — на себя, на соседа и еще на вон того главу муниципалитета. Следователи из Шерлоков Холмсов и Пал Палычей Знаменских превратились в банальных туповатых писарей со склонностью к садизму, а оперативники из сыщиков — в их подручных держиморд. 

«Присутствие адвоката при самооговоре — минус, а не плюс»

Прекратить это можно очень просто. Нужно сделать так, чтобы следственные показания утратили смысл в суде. И тогда никто не будет их выбивать. Да, останутся в полиции и Следственном комитете туповатые садисты, но, если система не будет давать им работы, они вымрут и к правоохранительным органам вернется профессионализм. 

Даже если он в суде от них откажется, суд положит в основу обвинительного приговора показания, данные в ходе следствия.

Но замкнутый круг разрывается очень просто. С момента принятия в 2001 году УПК в нем существует норма: к недопустимым доказательствам относятся показания подозреваемого, обвиняемого, данные в ходе досудебного производства по уголовному делу в отсутствие защитника и не подтвержденные им в суде (пункт 1 части 2 ст. 75 УПК). Поэтому при признательных показаниях обвиняемого всегда присутствует адвокат, а суд ссылается на это обстоятельство в качестве гарантии достоверности выбитых показаний.

Адвокат при этом может и не знать, чем и как пугали подзащитного оперативники час назад и почему он принял решение в чем-то признаваться. Либо подзащитный просто настаивает на своей позиции — адвокат не вправе спорить. Ну и, конечно, проблему пресловутых «карманных» адвокатов нельзя сбрасывать со счетов, хотя сейчас многое делается, чтобы изжить это явление.

Получается, что присутствие адвоката при самооговоре — минус, а не плюс. И исправляется все очень просто — из приведенной мной формулировки исключить указание на недопустимость только тех показаний, которые были даны в отсутствие защитника. Вот просто вырезать фразу «в отсутствие защитника», убрать из закона всего три лишних слова. Установить, что недопустимы любые показания обвиняемого, данные на следствии и не подтвержденные им в суде. И пытать обвиняемых в России перестанут. По крайней мере, в таких масштабах. Просто станет незачем. Эту же мысль в рамках обсуждения пензенского дела «Сети» высказывала известный московский адвокат Сталина Гуревич. Это совершенно здравое соображение, которое я просто повторяю. 

В идеале, конечно, правило о недопустимости показаний, данных на следствии и не подтвержденных в суде, неплохо распространить и на допросы свидетелей. Но это уже ненаучная фантастика, вроде садов на Марсе.

Публикации рубрики «Мнение» выражают точку зрения их авторов. 

Хочешь, чтобы в стране были независимые СМИ? Поддержи Xoroshiy.ru