Политолог Кирилл Рогов: как Россия может рывком догнать остальной мир

Александр ЗадорожныйНаписать и принять хорошую экономическую программу мало. Изменения должны начаться с запроса населения и элитKremlin.Ru

«В 1991 году мы были объяты некоторой идеалистической эйфорией. Мой друг, филолог, культуролог Андрей Зорин назвал это „исторически прогрессивным заблуждением“. Нам казалось, что коммунизм кончился, и теперь, разумеется, будет демократия. Потому что коммунизм — это диктатура, которая мешала демократии, а поскольку коммунистический режим пал, мы перейдем из одной „комнаты“ в другую. Конечно, ее надо как-то обставить, то есть принять какие-то законы, но в принципе никакого другого пути нет. Сейчас-то мы знаем, что большинство стран в мире не являются ни коммунистическими диктатурами, ни демократиями, а находятся между этими полюсами, совершают движения то туда, то сюда и довольно долго болтаются в этом пространстве. Почему же мы не попали в ту „комнату“? Почему на смену эйфории и энтузиазму пришел пессимизм? Раз мы должны были оказаться в демократии, да не оказались, значит, нас кто-то предал, обманул, кто-то был неправ, виноват? Ельцин, Гайдар, Чубайс?» — так начал свою лекцию в Ельцин Центре известный политолог Кирилл Рогов. По мнению Кирилла Юрьевича, исторические корни сегодняшней «государственно-частной олигархии» — гораздо глубже.

Как сталинская модель модернизации развалила СССР

— Здесь важно взглянуть на годы, прожитые в коммунистическом режиме. Чем был этот режим? Те, кто пришел к власти в октябре 1917 года, были марксистами, но режим, который они начали строить после захвата власти, ничего общего с марксизмом не имел. Марксизм понимал социализм как следующую стадию после зрелого капитализма и переход к новой стадии. Россия же отставала от Западной Европы примерно на полвека, в ней не прошла индустриализация, а марксизмом не предполагалось, что можно строить коммунизм в такой отсталой стране. Но в конце 20-х годов Сталин принял план построения социализма в отдельно взятой стране, стал обосновывать, что это возможно, и — в некотором смысле спонтанно — возникла совершенно новая экономическая модель.

Такая модель характерна для стран, находящихся в «ловушке отсталости»: из-за нехватки ресурсов, инвестиций они не могут преодолеть дисбаланса между секторами, прежде всего аграрным и промышленным, не могут двинуть вперед индустриальный сектор и перейти к росту. Сталинская модель была моделью нерыночной индустриализации, когда государство захватывает все ресурсы в стране и начинает решать рыночную проблему, не решаемую рыночным способом, в условиях диктатуры, жесткого репрессивного режима: перераспределяет средства из аграрного сектора в промышленный, недоплачивает работникам и увеличивает долю инвестиций — и таким образом совершает большой рывок. Учитывая количество крестьянских восстаний в начале 30-х годов и то, как они подавлялись, это фактически была еще одна гражданская война, в ходе которой Сталин подчинил деревню, огосударствил ее, захватил ресурсы аграрного сектора и насильственно перераспределил их в индустриальный.

Сталин провел нерыночную модернизацию страны. Это дало свой эффект, но заложило проблемы на десятилетия впередСайт ММК

Нужно отметить, что сталинская модернизация была довольно эффективной: давала быстрый результат, позволявший выскочить из «ловушки отсталости» и начать строить промышленность. В 30-е годы советская экономика развивалась довольно быстрыми темпами, а к концу 50-х — началу 60-х сложилось большое городское население, мы достигли технологического паритета с США: первыми запускали спутники, первыми полетели в космос. И в военной сфере тоже стали второй сверхдержавой. Потом «подвернулась» целина, в 60-е годы начали осваивать западносибирские нефть и газ, и это дало сильный толчок экономике, а в 70-е годы выросли цены на нефть, и это позволило продлить жизнь системе. Система просуществовала худо-бедно около 70 лет, более того — она «заразила» полмира. Да, Восточная Европа находилась под советской оккупацией, но социалистические режимы на Балканах возникли без особого вмешательства Сталина, этой «болезнью» заболела и бОльшая часть Азии: Китай, Корея, Вьетнам, Лаос. Теперь некоторым кажется, что крах коммунистического режима был почти случайным — если бы не падение цен на нефть, если бы не Горбачев…

Однако дело в том, что в 70–80-е годы в той же Азии начинает формироваться другая модель преодоления ловушки отсталости — модель экспортно ориентированной модернизации: с помощью дешевой рабочей силы вы за очень маленькие деньги производите товары для рынков богатых стран, к вам идут инвестиции — вы производите и продаете еще больше товаров, и происходит быстрая индустриализация. То есть если сталинская модель была основана на искусственном, управляемом государством перераспределении между секторами внутри страны, то эта — на перераспределении между странами. Это оказалось эффективнее и выгоднее. Советская система переживает кризис: к этому времени, в отличие от сталинской поры, СССР оказывается уже слишком интегрированным в мировую торговлю, у нас уже большие доходы от экспорта и большой импорт, при этом на внешнем рынке цены гибкие, а в СССР — жесткие, и это приводит к неминуемому кризису и развалу.

Одно из проблемных наследий нерыночной индустриализации — локация ресурсов. Ресурсы распределялись по стране в соответствии не с рыночными стимулами, а с централизованными задачами. В 90-е годы обнаружилось, что в определенных отраслях всего два-три, а то и одно крупнейшее предприятие, которое производит львиную долю продукции. И попробуй тут устроить рынок, если есть готовая, сложившаяся монополия, которую нельзя разрушить: не будем же мы резать пополам огромный комбинат. Оказалось, что на эти предприятия завязаны целые города, районы, регионы, и когда у такого предприятия кончаются ресурсы, никто не получает зарплату, а рабочей силе некуда податься. В рыночной экономике она перетекает в другие сектора, а если у вас останавливается танковый завод, который обеспечивает работой и деньгами половину области, то денег нет у всех. И никуда не перетечешь, ни в какой рыночный сектор, потому что рыночный сектор развивается тогда, когда люди несут туда деньги, а денег у них нет, им не платят.

Как наследие Сталина привело к власти «банды» олигархов

— Нерыночная индустриализация — фундаментальное событие в русской истории. Вообще, то, как проходит индустриализация, важнейший момент в истории любого государства. В Западной Европе именно с индустриализацией связано становление и модели промышленного роста, и социальной модели общества: там индустриализация проходила прежде всего за счет частного капитала, главными агентами были частные фирмы. За частными фирмами, корпорациями тянутся частные банки, за ними — целая система социальных институтов, политические партии. Возникает протодемократия, совсем не похожая на современную: достаточно коррумпированная, грязная, но, раз частным фирмам нужен доступ к рынкам и конкуренция, то и социальная система подстраивается под экономических агентов.

Соответственно, в России всего этого нет. В сталинской модели единственным агентом модернизации было государство, которое, наоборот, подавляло всех других агентов, чтобы проводить индустриализацию «железной рукой». И в момент, когда падает коммунистическая система, у нас нет ничего из западноевропейской социально-политической инфраструктуры. У нас государство все корпоративизировало, подмяло под себя все структуры — нет никакой традиции частных корпораций и политических партий, то есть объединений граждан.

Мы принимаем законы, правила, создаем институты, но нет агентов, которые должны ими пользоваться, заинтересованы в них и поддерживают их. У нас эти агенты еще не выросли, мы обставляем «комнату», а в ней некому жить. Мы вводим выборы, но нет состоявшихся партий, нет навыка социального доверия, который поддерживает их настолько, что они могут продолжать существовать внеличностным образом, то есть не связанными с конкретными лицами, делающими их влиятельными, за гранью жизни этих лиц, без них. У нас не только партии — министерства или области сильны тогда, когда их возглавляют «сильные руководители», которые, используя свои связи, выстраивают замкнутую на себя систему личностных отношений, дающих министерству или области определенные преимущества по сравнению с другими. Это патримониальные, или патрональные, отношения: все общество состоит из системы патронов с их клиентеллами, все выстраивается в патрональные пирамиды и держится на межличностных отношениях.

«В 90-е годы в России возникли и действовали не столько частные корпорации и политические партии, а скорее банды»Viktor Chernov/Russian Look

Например, одно из больших завоеваний России в 1990–2000-х годах — это создание в Москве нового, большого и хорошего, лучшего сейчас в стране университета — Высшей школы экономики. Его огромным трудом создал Ярослав Кузьминов с соратниками. Но при этом Кузьминов — бессменный ректор университета, никому и в голову не приходит, что ректоров меняют. Потому что у Кузьминова очень сильные связи в правительстве, в администрации президента, в политических кругах (отметим, что Ярослав Кузьминов — супруг председателя Центробанка РФ Эльвиры Набиуллиной. — Ред.), и все понимают, что, если Кузьминов уйдет, Высшая школа экономики окажется под ударом: неизвестно, кого пришлют и что он будет делать. И нужно сохранять Кузьминова, потому что только он может прикрыть и развить это прекрасное учебное заведение.

На этом примере мы видим, что механизм патрональных отношений действует не только на самом верху политической пирамиды, а воспроизводит себя на всех этажах: исключает внеличностные институты, работающие для всех, и подменяет их отношениями отдельных личностей, которые подчиняют организации: я назначаю тебя генеральным прокурором, ты будешь моим генеральным прокурором. Эта институциональная ловушка — огромная, ключевая проблема нашего общества.

Почему так произошло? В 90-е годы в России возникли и действовали не столько частные корпорации и политические партии, а скорее банды. В бандах с низким социальным капиталом главным ремеслом было насилие, в бандах с более высоким социальным капиталом, которые формировались на периферии советских корпоративистских институтов — комсомола, спортивных секций, — складывались кружки с высоким межличностным доверием, готовые захватывать пространство, собственность, власть. Партии — это широкие горизонтальные структуры с открытым доступом, банды — небольшие вертикальные структуры с закрытым доступом. И так как ввиду отсутствия традиции и инфраструктуры, социальное доверие в обществе было низким, малые группы с высоким межличностным доверием оказывались сильнее широких, аморфных структур. Партии 90-х годов — это чистые клиентеллы разных промышленных, олигархических, бюрократических групп. Такие партии зависят не от избирателей, которые помогают им прийти к власти и через партии обретают власть, а от лиц, которые уже получили власть и создают партию, чтобы эту власть поддерживать. Такую систему, сложившуюся в середине 90-х и до начала 2000-х годов, я называю «конкурентная олигархия». Это плюралистическо-олигархический режим, он сложился не только в России, но также на Украине, в Молдавии, Армении, а также в Грузии 90-х.

Интересно, что 2000-е годы, когда денег стало больше, мы перешли к азиатскому, авторитарному типу. Россия — двусмысленное государство, оно то там, то там. В 91-м году оно, наряду с Балтией, наиболее продвинутое государство с точки зрения влиятельности демократической коалиции; сегодня у нас плюрализма нет. Есть глубокое разочарование в демократических институтах. Это структурная проблема, в которой никто конкретно не виноват, это реальность, которая наступила после того, как мы прошли нерыночную индустриализацию, не создав институций, которые в ходе своей индустриализации создавала Западная Европа.

Как нефтяные доходы умерщвляют российскую демократию

— По мнению экономиста, нобелевского лауреата Дугласа Норта и его соавторов, нет отдельно политических, отдельно — экономических институтов, они взаимодействуют и поддерживают друг друга. Конкурентные экономические институты поддерживают конкурентные политические институты, так создаются порядки открытого доступа; порядки ограниченного доступа устроены так же. Порядок открытого доступа — вовсе не царство всеобщей справедливости, он не исключает ренты: вы изобрели что-то такое, что все хотят купить, но вы не даете узнать, как оно устроено, и вы как единственный производитель получаете ренту.

Ренты подрывают экономику, но открытый доступ обеспечивает доступ к ренте и других агентов, и чем больше людей устремляются в сферу ренты, тем меньше сама рента и тем динамичнее развивается общество, поскольку рента не становится пробкой в экономике и не подрывает ее. То есть порядок открытого доступа обеспечивает высокую внутреннюю конкурентность, и — главное — он гораздо адаптивнее к вызовам, внешним изменениям, чем порядок закрытого доступа. В порядках закрытого доступа правительство или какие-то группы немедленно начинают захватывать источник ренты, контролировать его и стараются никого к нему не допускать. Иногда они даже пытаются организовать справедливое распределение, но в любом случае на многие годы и десятилетия их задачей становится консервация ренты.

Нефть — вот что еще сильно исказило нашу траекторию. Если бы не нефть, мы бы оставались в рамках очень незрелого, клиентелистского плюрализма 90-х годов. И все же это была бы довольно конкурентная ситуация. Но в 2000-е годы из-за роста нефтяных цен стала меняться и экономическая, и политическая инфраструктура страны. Первый нефтяной бум начался в 2003-м и завершился в 2008-м, второй произошел в 2010–2015 годах. Да и теперешние цены на нефть не являются низкими, они близки к средним за период с 70-х годов, а еще в 2005 году мы считали такие цены очень высокими.

«Экономические агенты, которые живут от роста, не выигрывают, а выигрывают те экономические агенты, которые живут от распределения денег, приходящих в страну»Kremlin.Ru

Что мы видим? Что если во время первого бума росли и нефтяные цены, и российская экономика, то после 2009 года цены опять огромные, а экономика не растет, мы перешли к затяжной стагнации. Наш ВВП сегодня почти не отличается от ВВП 2008 года, экономика практически не выросла. В цифрах картина еще более устрашающая. В 1992–1998 годах, во время глубокого трансформационного кризиса, наш экспорт составил 1 трлн долларов, а экономика падала в среднем на 5% в год. В 2000–2008 годах экспорт составил вдвое больше — 2,2 трлн долларов, а экономика ежегодно росла на 7%. В 2009–2016 годах экспорт опять удвоился — до 4,15 трлн долларов, а экономика растет примерно на 0,5% в год. То есть во время второго нефтяного бума мы получили совсем плохую ситуацию, когда денег много, а экономика не растет.

Это значит, что экономические агенты, которые живут от роста, не выигрывают, а выигрывают те экономические агенты, которые живут от распределения денег, приходящих в страну. Деньги распределяются двумя способами — через формальные сети (это бюджет) и неформальные — это рента, которая разными путями оседает на руках чиновников, связанных с ними фирм и корпораций. Такие распределительные сети создают мощную коалицию, частно-государственную олигархию, когда не понимаешь, где кончается частное и начинается государственное. Сегодня не бизнесмен, а прокуратура и Следственный комитет — самые важные персоны, вот кто ездит на супердорогих машинах. А бизнесмены уже не выглядят «белой кастой», как это было в 90-е, они «перебиваются». Частно-государственная олигархия — вот главный бенефициар и правящая элита страны, управляющая этой моделью и охраняющая ее.

Почему у России все-таки есть шанс на прорыв

— Однако у нас нет и не предвидится системной экономической катастрофы, как в 80-е годы в СССР или как сейчас в Венесуэле. Надо постараться, чтобы превратить Россию в Венесуэлу. При этом люди, сидящие у нас наверху, жесткие, недобрые, любят себя и деньги и не хотят никого подпускать к деньгам, но нельзя сказать, что они идиоты. Что делать?

Существенный сдерживающий фактор — демография. У нас стареющее население: продолжительность жизни увеличивается, а рождаемость слабая, молодежи мало. И неплохо бы поучиться у Китая. В конце 70-х годов китайская элита была в ужасе, было ясное осознание, что они не могут прокормить такое количество страшно бедного населения. В следующие 30 лет с Китаем произошел парадокс: он научился продавать свою проблему и зарабатывать на ней. Именно огромное и бедное население стало главным конкурентным преимуществом Китая и позволило ему совершить громадный рывок.

Демографическая проблема России тоже может стать конкурентным преимуществом. Наша яркая особенность: у нас невероятно много территории. Плотность населения — 8 человек на квадратный километр, если не учитывать зоны, неблагоприятные для жизни, не больше 25 человек. Если бы Россия привлекла 20–30 миллионов человек, это позволило бы совершить экономический рывок, примерно похожий на китайский. Это и 20–30 миллионов дополнительных потребителей, увеличение емкости внутреннего рынка. Приток мигрантов — важнейшее условие для начала развития России. Пока, надо сказать, наше правительство стоит на разумных позициях, понимая критическую важность притока мигрантов для экономики. Но у мигрантов очевидные проблемы с оформлением из-за коррумпированности этой сферы, и нам предстоит побороться с другими странами за привлечение рабочей силы.

У России много территории и мало людей. Наш шанс — привлечение мигрантовSergey Kovalev/Global Look Press

Еще одна структурная задача, которую нужно и можно решить, — федерализм. У нас диспропорция в представительстве территорий в политической системе страны, в их влиянии на эту систему. Посмотрим, как Россия выбирала депутатов Госдумы по партийным спискам. Меньше всего процентов «Единая Россия» получила в основном в больших городах. Там проживают 47% всех избирателей, явка составила примерно 38%, в среднем столько же получила и «Единая Россия». В национальных республиках проживают 14% всех избирателей, явка — где-то 75%, в среднем за «Единую Россию» голосовали 78%: там другая политическая культура, никаких наблюдателей, что начальство записало — то и есть. В результате 14% избирателей дают больше трети всех голосов, полученных «Единой Россией», и мы имеем то, что имеем: Россия больших городов представлена в три раза меньше, чем Россия национальных республик, а в парламенте — политическая монополия.

Нужен реальный федерализм. Россия состоит из территорий, которые находятся в разных исторических циклах. И важно придумать такую федеративную конструкцию, которая, с одной стороны, обеспечит непротиворечивую связанность территорий, а с другой — даст этим территориям значительную автономию социально-экономических моделей. Чтобы, к примеру, Дагестан или Тыва не транслировали свои социальные и политические привычки в Москву, и наоборот, чтобы они сосуществовали в одной стране, но при этом развивались в тех традициях и модернизационных траекториях, которые для них адекватны и комфортны. Сейчас все ровно наоборот.

Третья ключевая проблема — экономический рост. У нас есть серьезные ограничения — стареющее население, огромные пенсионные обязательства государства, дорогая рабочая сила, большая доля труда в ВВП. С другой стороны, у нас довольно мощная культура городских агломераций, большой рынок и хорошо образованное население. Поэтому с потенциалом роста все непросто, но он есть. Тем более что современный мир дает возможности интегрироваться в цепочки создания добавленной стоимости и так развивать экономически рост. Раньше было так: чтобы обеспечить себе экономический рост, нужно было построить всю промышленность. Сегодня достаточно войти в мировое производство в очень узких сегментах и таким образом быстро ворваться в ядро мирового технологического процесса. К примеру, некоторые европейские страны не могут позволить себе создать такие же мощные университеты, как частные университеты в Америке, но они выбирают одну-две узкие специализации, конкурируют с самыми передовыми университетами и научными центрами и выходят из периферии. То есть сейчас на экономическое лидерство может претендовать и страна с плохими стартовыми данными.

Россия состоит из территорий, которые находятся в разных исторических циклах. Нужно придумать для них правильную систему взаимоотношенийZamir Usmanov/Russian Look

В общем, на самом деле все не так плохо. Правда, с такими режимами, как наш, случается, что они сами совершают нечто, что их сильно разбалтывает. Иногда говорят, что если Кудрин сочинит правильную программу реформ, даст ее Путину, Путин ее примет и начнет осуществлять, то у нас будет хороший, самоподдерживающийся экономический рост. Это не так, и так не будет. Реформы обычно не сочиняются какой-то группой экономистов и не вводятся декретом президента. Они начинаются при наличии групп населения и элит, заинтересованных снимать ограничения для экономического роста в виде неадекватных институтов, в том числе политических. Но что мы видим? Если в 1999 году оборот 60 крупнейших компаний равнялся 20% ВВП, в 2013 году — уже более чем 50%, сегодня половину ВВП России составляет оборот всего 50 компаний. Собери в одном зале 70 человек — это будет 70% ВВП. Чудовищная концентрация. В этой системе трудно ожидать что-то, кроме политической монополии, которая будет поддерживать монополию в экономике.

Важнейшее препятствие, как уже сказал, — нефть, запасы ренты от которой остаются значительными. Поэтому нефть должна «немножко кончиться» и, вероятно, все к этому и идет. Где-то с 2003–2004 годов «Газпром» и «Роснефть» уверяли нас, что сланцевая нефть — полная ерунда. Однако «сланцевая революция» произошла, и необратимо. Шансы на то, что нефтяная эра заканчивается и сегодняшнее снижение цен не предел, довольно велики. Мы видим мощную подготовку мировых корпораций и правительств: это разработки и планы крупнейших автомобильных компаний по выпуску электромобилей, законодательство, которое запрещает использование негибридных, а то и бензиновых двигателей после 2030 года. И когда игроки на нефтяном рынке осознают, что возможен необратимый или долгосрочный разворот к низким ценам, то включится механизм, обратный логике, которая сейчас превалирует в ОПЕК — продавать нефти поменьше, чтобы цены были повыше. В определенный момент крупнейшие игроки осознают, что уже никогда не продадут свои запасы нефти по высоким ценам и выгодно продать как можно больше нефти. Случится драматическое падение цен.

Наконец, если мы посмотрим на социальные навыки, на то, как организуются сети, гражданские организации, как люди умеют взаимодействовать в некоторых ситуациях, мы увидим, что наше общество в принципе гораздо больше готово к демократии, чем в начале 90-х, когда никто не понимал, как взаимодействовать, договариваться, создавать гражданские объединения и так далее. Частные организации, и в экономике, и политике, все-таки существовали все эти 25 лет, и у нас есть определенный капитал, рано или поздно он себя проявит.