Новый глава свердловского минздрава Андрей Цветков — о ситуации в здравоохранении региона

Сегодня свердловский губернатор Евгений Куйвашев назначил министром здравоохранения региона главного фтизиатра области – руководителя противотуберкулезного диспансера Андрея Цветкова. Свердловская область стабильно входит в число регионов с высоким риском заболевания туберкулезом. Еще в 2015 году туберкулез являлся ведущей причиной смерти от инфекционных заболеваний с показателем 15,6 случая на 100 тысяч населения. Однако, несмотря на один из самых высоких уровней заболеваемости ВИЧ в стране, на протяжении последних пяти лет статистика заболеваемости и смертности в паре «ВИЧ + туберкулез» постепенно снижается. Накануне назначения Znak.com поговорил с Андреем Цветковым о том, как в Свердловской области развивается борьба с туберкулезом и что можно сделать для развития здравоохранения в этой сфере.

— Андрей Игоревич, как сейчас обстоят дела в регионе с заболеваемостью туберкулезом?

— Каждый год мы в области регистрируем около 4 тыс. случаев, вновь заболевших туберкулезом. Если в 2012 году заболеваемость была где-то 104 случая на 100 тыс. населения, то сегодня заболеваемость снизилась практически до 80 случаев (на 100 тыс.). Это общая победа и медиков, и администраций муниципальных образований, потому что проблема туберкулеза — не медицинская проблема, а социальная. И мы получили достаточно большое снижение заболеваемости как взрослых, так и детей. В целом, если в 2012 году было больше 5 тысяч заболевших, в прошлом году это было уже 3,7 тысячи, а по итогам этого будет где-то 3,5 тысячи человек. То есть мы планово идем к снижению этой заболеваемости — если говорить про постоянное население региона.

— А что с непостоянным?

— Не секрет, что территория Свердловской области богата учреждениями пенитенциарной системы — их сейчас 34, — где содержится большое количество лиц, страдающих туберкулезом. Соответственно, не все из них покидают регион [по истечении срока отбытия наказания] — многие здесь остаются, заводят семьи, но болеть они от этого перестают не сразу.

Сейчас основной контингент заболевших туберкулезом — люди от 25 до 44 лет, из них 80% — мужчины. Свой вклад в это вносит и «любимая» тема прошлого года — ВИЧ-инфекция, о которой в области много писали. Из 3700 заболевших в прошлом году 1060 — это пациенты с ВИЧ-инфекцией, это почти 35%.

— Как меняется ситуация с заболеваемостью в колониях?

— Ситуация там в последние годы улучшается. Каждый поступивший в исправительное учреждение, хочет он этого или нет, проходит флюорографию и сдает анализы. И на этом пути выявляется основная масса пациентов. Далее — если он хочет находиться в лечебном учреждении, он будет вынужден получать препараты дисциплинированно. Если он их не получает — он там находиться не будет. Поэтому дисциплина там высокая, с препаратами тоже проблем нет. И за последние два года там заболеваемость снизилась где-то на 20%. Бывают проблемы, когда люди не попадают на долечивание после выхода, — указывают один адрес, уезжают на другой, и поди их найди. Но в целом, там практически идеальная система по лечению.

— Ежегодно у жителей региона возникает много вопросов по оптимизации в медучреждениях: что за помощью приходится ехать за несколько сотен километров, а на местах остались только специалисты по первичной диагностике и фельдшеры, которым зачастую не хватает квалификации, чтобы выявлять серьезные заболевания. Вы по своему направлению работы ощущаете такую проблему?

— По фтизиатрии у нас в регионе сегодня есть 48 кабинетов, которые располагаются в учреждениях первичной помощи, а также 8 отделений фтизиатрических в обычных больницах и три диспансера. Сегодня нет больших проблем с препаратами, как мы это видели в начале двухтысячных — по сути, помощь достаточно доступная. Но очень многое зависит от желания самого пациента лечиться. К сожалению, мы видим, что люди часто несознательно относятся к этому, отрываются от лечения и его не получают.

— Вы видите какие-то различия между тем, как развивается противотуберкулезное направление помощи и здравоохранение региона в целом?

— В целом система здравоохранения в Свердловской области, я считаю, одна из самых лучших в России. В первую очередь помощь в регионе должна быть доступной, и особенно первичная помощь, чтобы пациент имел возможность, когда ему это надо, попасть к врачу. Но при этом высокотехнологичная помощь должна оказываться там, где люди делают это хорошо, там, где есть профессионалы, где есть соответствующее оборудование. Если мы поставим задачу в каждом небольшом городе иметь кардиохирургию — это, наверное, неправильно, потому что не будет нужного количества операций, а врач не сможет сделать их качественно и своевременно. Поэтому здесь должна быть система маршрутизации — больной должен быть направлен и своевременно госпитализирован в то учреждение, которое может качественно и быстро оказать нужную помощь. Безусловно, где-то могут быть проблемы и транспортные, но это не только медицинская задача, ее нужно решать вместе с муниципалитетами.

— Как фтизиатрическая помощь решает эту задачу?

— Некоторые наши учреждения решают эту задачу разными путями, в том числе и с помощью выездных форм работы. У нас такая форма — это порядка 250 тыс. исследований ежегодно — это передвижные флюорографические установки. Хорошо это или плохо? Это очень хорошо. Мы приезжаем к пациенту, обследуем, уезжаем, а потом кого надо вызываем на дообследование и лечим. Та же самая ситуация в остальных сферах — есть очень качественные передвижные поликлиники, есть центры здоровья, есть передвижные маммографы. Спектр той помощи, которую можно донести до пациента, достаточно большой — только этим надо правильно пользоваться. Но мы иногда сталкиваемся с проблемой, что мы готовы помогать, а население не информировано. Ответственные главы — даже в сельских поселениях — народ готовят, и мы достаточно плодотворно работаем. Поэтому эта проблема решается двояко — с одной стороны, это своевременное направление пациента в те медучреждения, которые у нас есть, с другой — приближение помощи к пациенту.

— Не так давно в Свердловской области широко освещалась история с жительницей Краснотурьинска, у которой смогли выявить рак уже только на четвертой стадии, когда она уехала на диагностику в Екатеринбург. Там как раз пять лет назад «оптимизировали» онкоцентр. В части фтизиатрии возможны такие случаи именно первичной недодиагностики?

— В Краснотурьинске, на самом деле, есть подразделение онкодиспансера. Там работают те же доктора, кстати, очень неплохие. Но каждый больной у нас особенный, и в некоторых ситуациях мы коллегиально решаем, какой именно диагноз ставить. Я не могу комментировать этот случай — потому что это не находилось в сфере моей профессиональной занятости. Конечно, история неприятная произошла, но надо понимать, что помощь там была доступна. Вопрос в том, насколько профессионально там работал доктор, который занимался этим случаем, но эту оценку должны давать коллеги (в настоящее время свердловский минздрав проводит проверку данного эпизода — прим. Znak.com).

Конечно, как и везде, у нас бывают неприятные инциденты. Но говорить о том, что люди к нам приходят и что наши доктора что-то не увидели, не совсем корректно. Они к нам могут вообще не приходить, и мы их выявляем либо при профосмотрах, либо, что очень часто, когда пациент попадает в больницу с совершенно другим заболеванием и у него уже там выявляют туберкулез. Но это происходит чаще в тех случаях, когда сами пациенты безответственно относятся к своему здоровью, по разным причинам. Особенно много таких случаев среди людей с разными зависимостями, в том числе с потребителями психоактивных веществ — мы их находим уже в определенной стадии болезни. Либо, мчто довольно редко бывает, но все же, когда речь идет о людях очень пожилого возраста мы сталкиваемся со «старческим туберкулезом». Когда после 80 лет человек из дома не выходит, врача не вызывает — их ничего не беспокоит, там может оказаться туберкулез на фоне возрастного иммунодефицита. Но таких случаев немного — в год не более трех-четырех человек.

— Что происходит, если служба выявляет слишком запущенный случай туберкулеза?

— У нас работает комиссия, которая каждый случай позднего выявления туберкулеза подробно разбирает. В прошлом году у нас их было не более 30. Но все они касались не оказания первичной медпомощи, а более сложного диагноза, либо поведенческих реакций самих пациентов.

— Свердловская область последний год известна на всю страну высоким уровнем заболеваемости ВИЧ, при этом в регионе традиционно неблагополучная ситуация с туберкулезом. Как сейчас меняется ситуация со смертностью в паре «ВИЧ + туберкулез»?

— Вообще смертность от туберкулеза снижается последние годы. Мы почти с 19 случаев на 100 тыс. населения ушли на 12,7 в прошлом году — 126 сохраненных жизней. Я думаю, в этом году будет еще меньше смертность. В 2012 году в области умирало примерно 1000 человек от туберкулеза, в прошлом году это в два раза меньше — 370 человек. За эти месяцы у нас еще на 90 человек меньше погибли от туберкулеза — это очень хорошие цифры. Мы снижаем смертность более хорошими темпами, чем даже те территории, в которых климат и в целом ситуация лучше. Опять же, тот же ВИЧ у нас стабилизируется, количество инфицированных подростков снижается. В этом плане мы идем вперед, что радует.

— До какого уровня нужно снизить смертность — есть какие-то ориентиры?

— Идеальный вариант, конечно, чтобы вообще люди не умирали, но такое, к сожалению, невозможно. Индикаторный показатель — 11,8 случая на 100 тысяч населения, который в свое время был достигнут Советским Союзом. Я очень надеюсь, что в этом году мы к нему подойдем. Хотя в некоторых регионах, где изначально была низкая смертность, этот показатель удалось снизить до 7 случаев. Но что сравнивать наш регион и какую-нибудь Ярославскую область или ХМАО, где умирает 38-40 человек? У нас все-таки другие масштабы.

— В минувшую субботу в Екатеринбург приезжала Ксения Собчак на открытие предвыборного штаба, и на встрече одна из жительниц региона заявила о проблеме противников прививок — родители отказываются проверять реакцию на пробу Манту, а их из-за этого не пускают в школы. По ее словам, таких детей в области 4,5 тысячи. Насколько серьезна эта проблема?

— Сразу скажу, что точной цифры, сколько человек отказалось от теста, они знать не могут — это достаточно мало и достаточно индивидуально. Проблема в чем — немного поменялись подходы, но люди об этом не всегда знают. Сегодня от восьми лет в диагностике используется диаскинтест — это рекомбинантный туберкулин, полученный генно-инженерным путем, который не имеет практически никаких осложнений. Поэтому родительские страхи перед этим анализом совершенно необоснованны.

— Вы с этим как-то боретесь?

— Мы всегда родителям, которые отказываются от тестов, задаем вопрос: представьте себе, что вы отказались, еще десять человек отказались, и вот из этих десяти в ваш класс пришел ребенок, у которого туберкулез в открытой форме. И он заражает остальных детей. Это нормально? На этом вопросе мамочки начинают задумываться, и достаточно большой процент родителей потом диагностику проводит. И не зря — все-таки 140 детей, больных туберкулезом, в год мы выявляем. Да, их количество в два раза снизилось за последние годы, но это все еще значительное число. Мы детей пролечиваем, и тем самым снижаем риски во взрослом возрасте получить тяжелую форму туберкулеза.

— Вообще, насколько проблема противников вакцинации для региона характерна?

— Вспомните вспышку кори прошлогоднюю — это был занос с Украины, и сколько наших детей потом переболело? И основная масса переболевших были непривитые. Мы забыли, что у нас были полиомиелит, корь, дифтерия, которая может протекать со смертельным исходом. Каждый родитель должен думать, хочет ли он, чтобы его ребенок погиб от такой вещи? Если не хочет — надо делать прививки. Прививки сейчас качественные. Если соблюдать календарь, учитывать показания-противопоказания, никаких осложнений не бывает. Это крайне редкая вещь.

У нас безусловно есть «нигилизм», но он не носит массового характера. Не так давно у нас люди стали забывать, что такое туберкулез, и нам дорогого стоило, чтобы люди вновь обратили на это внимание. И люди стали более ответственно к этому относиться: сегодня по той же флюорографии охват вырос от 70% до 90% людей, подлежащих диагностике. Только передвижные лаборатории флюорографии у нас обследуют 250 тыс. человек в год. Это немало.

— На ваш взгляд, хватает ли сейчас финансирования сфере здравоохранения в регионе?

— Денег, конечно, всегда не хватает — и в ЖКХ, и в машиностроении, причем в любой стране мира. Но если смотреть на реальную картину, то за последние годы оно у нас только регулярно увеличивается. Должно быть понимание необходимости и достаточности: чтобы денег было достаточно, чтобы необходимую помощь человеку оказать и оплатить. Должен быть и бюджет развития, как ставится задача нашим губернатором в «Пятилетке развития» — мы должны не только поддерживать существующие технологии, но и внедрять новые. Сейчас по всей области у нас достаточно много позитивных изменений.

— Что еще нужно сделать, чтобы система работала качественно?

— На мой взгляд, нужно привлекать врачей. Пути в целом понятны — к счастью, изменилась система подготовки кадров, и сегодня у нас 10 человек за счет бюджета направлены в ординатуру. Мы меньше чем через два года получим специалистов. Это не так много, но и не так мало. За последние пять лет мы привлекли порядка 30 врачей — в том числе мы переучили врачей других специальностей, привлекли их из других областей. Сегодня Свердловская область выделяет больше сотни мест для целевого обучения врачей. Я надеюсь, что за несколько лет кадровая проблема будет решаться. В том числе и благодаря тому, что есть новое оборудование, новые здания, современные рабочие места. Очень важно для доктора работать не в бараке, а в современном европейском центре. У нас в территориях — в Нижнем Тагиле, в Серове, в Первоуральске — работают те же молекулярно-генетические методы, в то время как в некоторых субъектах технология доступна только в региональных центрах. Поэтому наша задача — дооснаститься оборудованием, сделать ремонты, выучить специалистов, внедрить новые технологии.

— Год назад у нас сменился министр здравоохранения. Для самих медучреждений что-то меняется при смене кадров на таком уровне?

— Хуже не стало (смеется). На самом деле смена министров, бюджеты — это категории, которые определяются руководством области. По сути, медучреждения — это проводники общеобластной политики здравоохранения. Как именно они ей занимаются, конечно, вопрос контроля и анализа. Но есть общая система, которая работала, работает и будет работать. Мы сейчас с вами сидим, а скорая помощь в Ивделе как оказывала помощь, так и оказывает, независимо от того, чем мы занимаемся или чем занимается кто-то в министерстве. Система работает.

— Пока кресло министра в реформированном после выборов губернатора правительстве остается вакантным — Игорь Трофимов находится в статусе исполняющего обязанности. Вы видите сейчас в сфере кого-то, кто на этот пост мог бы претендовать?

— Я на самом деле пользуюсь теми же открытыми источниками, что и все. Читаю СМИ, вижу разные мнения. Но этот вопрос находится в сфере полномочий губернатора — подождем, посмотрим. А система будет и дальше работать.

— На ваш взгляд, в сегодня регионе нужно что-то принципиально менять в сфере здравоохранения?

— Я знаю, что у нас в области есть сферы, которыми нужно гордиться. Это однозначно детская онкогематология, наши перинатальные центры, онкодиспансер. И мы с вами совершенно забыли, что мы пионеры кардиохирургии — нам есть чем гордиться. Наша задача — использовать нашу гордость на пользу всем жителям Свердловской области. И в первую очередь это разумная логистика: когда будет понятно, как этим пользоваться, тогда мы больше пользы принесем. Модернизировать надо все бесконечно — нет предела совершенству. Мы сегодня поэтапно развиваемся, и нам и дальше надо по этому пути идти. Но в первую очередь — это развитие первичного отделения. Человек должен прийти к врачу, получить помощь и дорогу, ему должны показать, куда дальше идти, чтобы вылечиться. Если это эндопротезирование суставов — должно быть решено, где его делать и как. Этим надо активно пользоваться.

И вторая тема — у нас работает система центра медицины катастроф, и она направлена на то, чтобы наиболее тяжелых пациентов доставить до уровня оказания помощи. Это надо развивать. Тут, мне кажется, было бы неплохо региону развивать свою санитарную авиацию. Сейчас она работает, но может быть есть смысл какое-то свое подразделение иметь. Там, где далеко, куда тяжело доехать, эта система должна работать. В остальном размещение сил и средств понятно, минздрав в свое время этим занимался, и когда мы все эти вопросы решим, помощь будет еще более доступна.